Ион Деген. Из дома рабства
---------------------------------------------------------------
© Copyright Ион Деген
From: evsey3(a)bezeqint.net
Date: 22 Jun 2005
---------------------------------------------------------------
Издательство "Мория"
Израиль, 1986
* * *
ЛЮСЕ
ЕЩЕ НЕ ОСОЗНАВШИЙ СЕБЯ ЕВРЕЕМ
На левом берегу Днестра, в среднем его течении раскинулось Подолье --
краса Украины (емкое и точное определение Леси Украинки) . Красивейшие
ландшафты, благодатная земля, мягкий здоровый климат, плодородные поля, сады
и виноградники, сосновые и лиственные леса. В многочисленных местечках на
этой земле спокон веков жили евреи. Жили обособленно, своей духовной жизнью,
своим укладом, своими буднями и праздниками. Без них Подолье потеряло бы
свою самобытность (сейчас уже теряет, хотя еще существуют жалкие остатки
евреев в этих краях). Жили евреи в подольских местечках, не растворяясь, не
ассимилируясь, оплакивая убитых и замученных погромщиками Богдана
Хмельницкого, гайдамаками, деникинцами и петлюровцами, бандами всех цветов и
оттенков и даже доблестными национальными (украинскими) формированиями
Красной армии - типа Богунского и Таращанского полка.
Административным, экономическим и культурным центром значительной части
Подолья -- от Ямполя и Шаргорода до Бара и Жмеринки -- был
Могилев-Подольский. Железнодорожная станция, связывающая Украину с
Бессарабией, оживленная торговля отборной пшеницей на экспорт (да-да,
царская Россия с мелким отсталым крестьянским хозяйством экспортировала
зерно, в отличие от великого и могучего Советского Союза с самыми передовыми
в мире совхозами и колхозами), мукомольни, маслобойки, винокурни, сахарные
заводы, кустарный промысел - все это делало Могилев-Подольский городом
деятельным и богатым - "раем для евреев", как говорили старожилы.
Революция, активное и видное место в которой занимали
евреи-могилевчане, значительно подорвала экономическую жизнь города, заменив
ее жизнью политической и военной. Днестр стал границей между СССР и
Румынией. Могилев-Подольский - пограничным городом с большим пограничным
отрядом. Здесь обосновался штаб стрелкового корпуса и штаб укрепрайона.
Многочисленные пограничные и стрелковые части расположились в самом городе и
в окрестных его селах.
Вопрос о дискриминации еврейского меньшинства (почему меньшинства, если
в Могилеве-Подольском и в местечках евреи составляли большинство, а кое-где
-- подавляющее большинство населения?) стал при советской власти не
актуальным. Большая и важная улица города была названа именем еврея Ермана,
одного из создателей советской власти в Могилеве-Подольском. Герои-евреи,
погибшие в боях за эту власть, были похоронены не на кладбище, а на главной
площади города.
Первый секретарь горкома КП/б/ Украины, председатель городского совета,
заведующий коммунальным хозяйством и прочия, и прочия, и прочия были
евреями. Директорами заводов -- сахарных, винокуренных, консервного,
лесопильного -- были евреи. В начале 30-х годов в Могилеве-Подольском начал
функционировать чугунно-литейный завод. Директором его был еврей Кордон,
вернувшийся на эту должность и после войны.
Забегая вперед, замечу, что после войны Кордон был единственным в
городе евреем на крупной административной должности, да и то лишь потому,
что завод подчинялся непосредственно Москве, а продукция его -- запорные
вентили для труб большого диаметра -- имела важное хозяйственное значение. В
этом случае казалось рискованным убрать отличного администратора во имя
чистоты нац. кадров. Кто знает, стопроцентный нееврей мог попросту пропить
завод. Но мне доподлинно известно, что Винницкий обком партии не раз
требовал у Москвы снятия этого жида с должности директора.
Евреи были не только администраторами, но и производственниками. Они
составляли значительный процент рабочих на упомянутых заводах. А
многочисленные артели -- металлистов, столяров, краснодеревщиков, портных,
сапожников, шапошников, меховщиков -- состояли исключительно из евреев.
Отлично помню Могилев-Подольский конца НЭП'а. 1929 год. Мне четыре
года. Мама послала меня в пекарню за хлебом. Я мчусь, зажав в кулаке
двухкопеечную монету. Возвращаюсь с огромной высокой пружинящей халой,
перепоясанной по всему диаметру блестящим запеченным валиком. Как вкусно он
хрустит на зубах! По пути домой съедена половина диаметра.
Помню постепенно иссякающее изобилие тех годов. Шумный рынок, на
который я иногда шел с мамой. Ряды молочные, овощные, фруктовые, мясные.
Горы арбузов и дынь. Жуткое зрелище - резник забивает птицу. Теряя кровь,
курица бьется в тесноте небольшого цементированного дворика. Старые еврейки,
- руки в крови и пухе, -- ощипывают перья.
Невдалеке от рынка большая синагога. В отличие от других, ее называют
шулэ. Утро. Вероятно, суббота. В ермолках, с накинутыми на плечи талесами,
евреи идут в синагогу. У нас дома тоже хранится талес. Не знаю, был ли
верующим мой отец. Он умер, когда мне исполнилось три года. Мама была
воинствующей атеисткой. Но вместе с тремя Георгиевскими крестами отца
хранился талес и тфилин. Бог простит меня, несмышленыша, за то, что я
выпотрошил содержимое тфилин и мезузот, пытаясь понять, что оно такое. Уже
умея читать и по-украински, и по-русски, я не знал значения ни одной буквы
алфавита, завещанного мне предками. Тайком от мамы я иногда убегал в
синагогу. Я не понимал ни слова, но мне нравилось пение кантора.
И еще мне нравилось слушать сказки, которые рассказывал старый хасид
Лейбеле-дер- мешигинер, Лейбеле-сумасшедший. Так называли его за то, что он
не разрешал женщине прикоснуться к себе. Подаяния из рук женщины Лейбеле не
принимал. Она должна была положить его на тротуар, на камень, на тумбу.
Спустя много лет я узнал, что сказки Лейбеле, старого хасида с аккуратной
бородой и длинными пейсами, хасида с добрыми печальными глазами, в вечной
широкополой черной шляпе, в черном лапсердаке, в черных чулках до колена,
что сказки эти - куски нашей истории, куски Танаха. Впервые увидев в
Иерусалиме евреев с пейсами, я испытал щемящее и теплое чувство встречи со
своим далеким детством, я вспомнил доброго старого хасида Лейбеле- дер-
мешигинер (благославенна память его).
Заговорил я об изобилии конца НЭП'а, и развернулась дальше, по
ассоциации, цепочка воспоминаний лишь потому, что написал фразу о
евреях-ремесленниках. Тогда, в начале тридцатых годов, они еще были
кустарями. Недалеко от нас жил шапочник Политман. С каким интересом я
рассматривал натянутые на деревянные колодки зеленые фуражки пограничников с
лакированными черными козырьками! Думаю, что даже до самого Политмана не
дошел ужасный символ -- форменные фуражки на деревянных чурбаках. Не хочу
ничего дурного сказать о пограничниках. Но ведь эти фуражки были также
формой ГПУ. Точно такие же козырьки были потом на фуражках офицеров гестапо.
Впрочем, Политман не удостоился быть убитым обладателями черных лакированных
козырьков. Его убили рядовые эсэсовцы, а, может быть, даже кто-то из
местного населения. Я не знаю.
О том, что советская власть разоряет кустарей, стараясь загнать их в
артели, я впервые услышал в доме шляпницы тети Розы Гольдштейн. Они жили
напротив нас. Я любил бывать в их доме. Сын тети Розы, Абраша, старше меня
на семь лет, был очень умным и знал абсолютно все на свете. Это совсем уж
невероятно, но Абраша был даже умнее советской власти, потому что за три
месяца до знаменитого наводнения 1932 года он рассказал мне, что наводнение
будет ужасным, что надо приготовить много лодок и плотов и увести людей на
Озаринецкие горы. Советская власть этого, по- видимому, не знала. Как иначе
можно объяснить гибель десятков, а, может быть, и сотен людей, самого
дорогого капитала советской власти?
И в других домах я слышал, что кустарей сгоняют в артели. Всюду
произносили страшное слово - "финотдел". И хотя все могилевские кустари были
евреями, никто никогда не произнес слово "антисемитизм". Вообще я его
впервые услышал только во время войны. Оно и правильно, что кустарей
уничтожил не антисемитизм, а финотдел, так как финотдел уничтожал в эту же
пору и крестьян, не - евреев, сгоняя их в колхозы. А что такое колхоз мы
вскоре узнали.
Исчезли не только халы с поджаристым валиком по диаметру. Исчез просто
хлеб. По три-четыре часа я выстаивал в жуткой очереди, чтобы получить по
карточке липкий кусок малая и макуху. На улицах когда-то изобильного
Могилева-Подольского на каждом шагу я натыкался на трупы умерших от голода.
Их некому было убирать. В один из страшных дней той весны, семилетний
мальчик -- я чудом вырвался из рук людей, собиравшихся съесть меня. Но это
уже не тема моих воспоминаний.
Наводнение и голод отодвинулись в прошлое. И уже бессарабские евреи с
того, с правого берега Днестра, отгоняемые румынскими пограничниками, с
завистью смотрели на праздничные колонны могилевских евреев-артельщиков, на
освобожденный рабочий класс. А рабочий класс, уже не подыхающий от голода,
но еще не наевшийся досыта, вышагивал, распевая только что появившуюся песню
композитора-еврея: "Я другой такой страны не знаю..." И кларнет клезмера,
скромного лудильщика из артели металлистов, умудрялся даже в эту мажорную
мелодию вплести еврейскую грустинку, как, впрочем, вплетал ее даже в
"Фрейлехс" на еврейской свадьбе.
В рядах демонстрантов были и колхозники окраинного городского колхоза,
значительную часть которых составляли евреи. А вот в селе Яруга колхоз имени
Петровского был целиком еврейским.
Многих репатриантов из Советского Союза поражает сельское хозяйство
Израиля. Мне приходилось слышать восторженно-удивленные возгласы:
"Еврей-интеллектуал -- это понятно. Еврей-рабочий,наконец. Но
еврей-земледелец?!" Такую фразу может произнести кто угодно, только не
житель Могилева-Подольского. Я слышал о блестящих еврейских колхозах в
Крыму, под Джанкоем. Но о еврейском колхозе в селе Яруга я не слышал, я знаю
его.
Мне казалось, что в этих воспоминаниях не будет места цифрам. И
все-таки я отступлю от собственных намерений, иначе трудно представить себе,
что такое еврейский колхоз в селе Яруга. На трудодень в 1940 году колхозник
получал 2,5 кг. пшеницы, 2 кг. винограда, 1 кг. сахара и 20 рублей деньгами.
В среднем в месяц колхозник получал только деньгами около 750 рублей (для
сравнения: зарплата врача в ту пору была 300-350 рублей в месяц). И еще.
Любой ученый, ставя эксперимент, цель которого -- выяснение какого-либо
неизвестного фактора, тут же в таких же условиях, но без этого фактора
проводит контрольный опыт. Жизнь провела такой чистый эксперимент в селе
Яруга.
Что такое еврей земледелец? В колхозе имени Петровского -- только евреи
(опыт). В колхозе имени Хрущева -- только украинцы (контроль).
Рядом расположенные поля и плантации, примыкающие друг к другу сады и
виноградники. Одна и та же почва, одно и то же солнце, одни и те же дожди. В
колхозе имени Петровского не просто изобилие, а богатство. В колхозе имени
Хрущева нищета и полуголодное существование. В колхозе имени Петровского,
кроме натуральной - да еще какой! - денежная оплата трудодня. В колхозе
имени Хрущева о деньгах даже не мечтали. Зерна бы хоть немного наскрести на
трудодень.
И снова, забегая вперед. После войны уцелевшие евреи села Яруга
воссоздали свой колхоз. Партийное начальство -- Винницкий обком КП/б/
Украины -- "демократическими" методами пыталось слить оба колхоза в один.
Колхоз-миллионер и нищий колхоз. Евреи всячески противились. Подчиняясь
"демократическому" нажиму, по приказу обкома партии евреи строили за свой
счет павильон -- дорогостоящий павильон -- на областной сельскохозяйственной
выставке, выплачивали вдруг возникающие непонятные налоги, огромные деньги
отдавали на государственные займы и все-таки умудрялись жить зажиточно.
Умудрялись сдавать на сахарные заводы рекордные урожаи свеклы с тщательно
ухоженных плантаций.
(В колхозе имени Хрущева, страшась тюрьмы за каждый украденный корень,
все-таки воровали чахлую свеклу с заросших бурьяном плантаций и гнали из нее
вонючий самогон "Три бурачка".)
Мой добрый знакомый из колхоза имени Хрущева говорил мне: "Ну и жиды
(он и не помышлял обидеть меня лично; разговор происходил, естественно,
после войны; до войны я только однажды слышал слово "жид"; я еще расскажу об
этом), ну и скупердяи! Паданцу не дадут сгнить. Собирают, делают яблочное
вино и продают в Москве и в Ленинграде".
Мне легко было опровергнуть эту ложь. В Москве и в Ленинграде колхоз
имени Петровского действительно продавал вино, но какое! Из изумительного
могилевского "алигатэ". Продавал изысканные столовые сорта винограда:
"адмирал", "дамские пальчики", "мускат", "воловий глаз". Продавал
неповторимый по вкусу "французский ранет". Продавал парниковые огурцы и
помидоры. Продавал раннюю клубнику. А паданцам действительно не давали
сгнить, собирая их и скармливая скоту. Да что говорить! Евреи-колхозники не
уступали евреям-интеллектуалам, потому что их основной силой в галуте был
интеллект.
Что касается интеллектуалов, то надо ли удивляться тому, что в городе,
большую часть населения которого составляли евреи, большинство
интеллектуалов было евреями. Врачи, - доктор Рейф и доктор Фиш, доктор
Кауфман и доктор Шейнфельд, доктор Бланк и доктор Нахманович, доктор Пхор и
доктор Штерн, доктор ... Зачем нужны монотонные перечисления, если
значительно проще назвать доктора Осинковского -- единственного могилевского
врача-нееврея.
Незадолго до отъезда в Израиль я приехал попрощаться с
Могилевом-Подольским, с могилой отца, со своим детством. В очень большом
врачебном коллективе врачей, - евреев можно пересчитать по пальцам одной
руки, да и то, кажется, останется свободный палец.
Живет в городе, родившийся там мой однокурсник. Но работает он в другой
республике -- в Молдавской ССР, в селе Атаки. Каждый день очень больной
человек, он по мосту переходит через Днестр в другую республику, где
милостиво соизволили принять на работу еврея. В родном Могилеве-Подольском
для него не нашлось места.
Кстати, за несколько дней до моего отъезда в Израиль он был в Киеве.
Позвонил мне из автомата.
Не назвался, уверенный в том, что я узнаю его голос. Конечно, я узнал.
Он пожелал мне счастья. Извинился, что не может встретиться со мной. Боялся.
Я понимал и не осуждал.
Здесь, в Израиле, я встречаю многих, хвастающихся своим героизмом там,
в Советском Союзе. Чаще всего это просто гипертрофированное представление о
своих поступках. А иногда хвастающиеся просто забывают, что героями они
стали, уже решив уехать в Израиль, уже переступив невидимую черту,
позволяющую им отрешиться от страха, естественного состояния любого
гражданина самой демократичной в мире страны. Эта случайная ассоциация не
имеет
непосредственного отношения к вопросу о евреях -- людях интеллигентных
профессий.
В украинской школе, в которой я учился, не менее половины учителей были
евреями. Мне трудно сейчас уверять, что и другие школы в этом отношении не
отличались от нашей. Я вспоминаю только выдающихся учителей из других школ.
И здесь процент евреев был примерно таким же. Но ведь из одиннадцати
могилевских школ три были еврейскими (они просуществовали, кажется, до 1938
года).
Не знаю, почему их ликвидировали. Видно, уже в ту пору они кому-то
мешали. Во всяком случае, всегда можно было сослаться на мою еврейскую маму,
отдавшую своего еврейского сына в украинскую школу. Отдавшую добровольно, по
собственному побуждению.
Уровень преподавания в провинциальном городе был высоким. Советская
наука (особенно физика, математика, радиоэлектроника) получила немало
выдающихся ученых -- исключительно евреев, воспитанных этими учителями. А
скольких могла бы еще получить, если бы они не оказались в списках погибших
в боях за Советскую родину!
Почему мама отдала меня в украинскую школу? Большинство моих
сверстников, живших по соседству, учились в еврейской школе. Уже потом,
после ликвидации еврейских школ, мы учились в одном классе. На первых порах
они несколько хуже успевали по украинскому и русскому языкам и литературе.
Но только на первых порах. А по другим предметам? Чуть было не написал, что
они были сильнее по математике, физике, химии и биологии. Но вспомнил, что и
среди ветеранов нашего класса было немало сильных по этим предметам. А
почему бы и нет? Сейчас я восстановил список моих одноклассников. Из
тридцати учеников -- четыре нееврея. Нормальная украинская школа. В 1-ой и в
49-ой железнодорожной школе это соотношение несколько нарушено, потому что в
примыкающих к ним районах жили не только евреи. В 9-й школе, единственной
русской в городе, действительно еврейское меньшинство. Здесь учились в
основном дети военнослужащих, постоянно менявших место жительства.
Могу ли я что-нибудь вспомнить об антагонизме между учениками евреями и
неевреями? Не знаю. Звучит это как-то странно, но это правда.
"Кто же мы такие? -- спрашивает М. Алигер в своей поэме. -- Мы --
евреи. Как ты это смела позабыть?! Я сама не знаю, как я смела. Было так
безоблачно вокруг. Я об этом думать не успела. С детства было как-то
недосуг".
Вопрос о безоблачности, мягко выражаясь, несколько проблематичен. Но
действительно в ту пору мне лично было недосуг думать о своем еврействе.
Мама была неверующей. В доме разговаривали исключительно на русском языке.
Еврейские праздники не соблюдались. Правда, еще в начале февраля мама
покупала гусей на пасху. Гусей откармливали, и перед пасхой в доме
появлялись гривалех -- вкуснейшие шкварки. Но с детства любимой мацой
угощали меня соседи. Бывала в нашем доме еда, которую мне не приходилось
есть в домах моих украинских и русских товарищей -- есекфлейш и шейка, чулн
и гефилте фиш, штрудель и флудн. Мама не ела свинины, но позволяла себе
поджаривать мясо на сливочном масле. Будучи атеисткой, она все-таки
постилась в Йом-Кипур.
Было что-то неуловимое, отличающее наш дом от домов неевреев. Но этого
было явно недостаточно, чтобы осознать себя евреем, тем более, осознать себя
каким-то особенным, из ряда вон выходящим. А именно это ощущение появилось у
меня на фронте, ощущение неудобной исключительности. Не было его у моих
друзей армян, грузин, татарина, удмурта. Не было у них этого чувства
социального дискомфорта, желания раствориться в русском большинстве или,
наоборот, в знак протеста проявить свою исключительность.
Не знаю, как в других городах, но в Могилеве-Подольском бытовала
идиотская традиция деревни -- одна улица стеной шла на другую. Мы воевали.
Наша улица с прилегающими переулками воевала против одной из окраинных улиц.
Драки были жестокими. После боев "воины" нередко попадали в больницу с
серьезными повреждениями и даже с проломанными черепами. Я вспоминаю
прославленных бойцов нашей команды: Янкеле-Гонев, Эйнах-Пишер, Пейся-Лошек,
Юдка-Фресер, Хаим-Шнорер... Не знаю, был ли хотя бы один боец с подобным
достойным именем в команде наших противников, потому что наш боевой клич --
"Убивайте гоим!" -- имел совершенно определенный смысл, неосознаваемый мной
в ту пору.
Однажды летом наша команда собралась в лес. Недалеко от села на нас
напали пастушки с боевым кличем "Бей жидов!". Несмотря на превосходящие силы
противника, мы вступили в бой. Юдка-Фресер потом доказывал, что я первый
овладел боевым оружием пастушков - длинной нагайкой, плетеной из сыромятной
кожи. Этой нагайкой я хлестал немилосердно, оставляя кровавые рубцы на
лицах. Пастушки обратились в бегство, а мы подоили коров в свои котелки и в
полном смысле слова упивались победой. Но и в том случае слово "жид"
воспринималось мною только как оскорбительная кличка горожан, но, отнюдь, не
евреев. Вообще в ту пору мир делился не по национальным признакам, а только
на красных и белых. Мы, разумеется, были красными.
Кумиром нашим был Чапаев, только что пришедший к нам с экрана. Уже
значительно позже от нашего профессора А.Е. Мангейма, заведующего кафедрой
госпитальной хирургии, бывшего начсандивом у Чапаева, мы узнали, что
легендарный комдив был матерым антисемитом. Но тогда в нашем лексиконе еще
не было этого слова и не было еще такого понятия в нашем сознании.
Быть в команде Чапаевым хоть на день считалось великой привилегией.
Даже ординарцем Чапаева - Петькой. И когда нам представилась возможность не
только лицезреть живого Петьку, но и кувыркаться с ним на песке на берегу
Днестра, счастью нашему не было предела. Артист Леонид Кмит, игравший Петьку
в фильме "Чапаев", приехал в Могилев-Подольский на гастроли со своим театром
КОВО (Киевского Особого Военного Округа) . Вообще в наш город на гастроли
приезжали отличные театральные коллективы.
Слово "театр" для меня обозначало только здание, потому что просто
театральное помещение в городе, без артистов, без режиссера называлось
театром имени Луначарского. Правда, были там самодеятельные коллективы -
украинский, польский и еврейский. Еврейский заслуженно считался самым
лучшим, потому что, если украинский коллектив за все время поставил только
"Запорожца за Дунаем" и "Наталку-полтавку", то еврейский -- в каждом сезоне
ставил не менее пяти спектаклей. До сих пор я помню состояние неземной
восторженности, с которым я выходил из театра после "Уриеля Акосты",
"Колдуньи", "Цвей кунилемелех", "Гершеле Острополер".
Кроме самодеятельного еврейского театра, был еще отличный еврейский хор
и самодеятельность 3-й, 4-й и 6-й еврейских школ. И уже после их ликвидации
(после закрытия еврейских школ и незадолго до прекращения всякой еврейской
самодеятельности) благодарный хор распевал: "Ло мир тринкен а лехаим --
ай-яй-я-яй-я - фар дем либер фар дем Сталин - ай-яй-я-яй-я". (Споем во
здравие - ай-яй-я-яй-я-яй-я - за любимогоСталина - ай-яй-я-яй-я).
Надо сказать, что песен было много в ту прекрасную пору. Вероятно,
песни нужны были, чтобы заглушить крики пытаемых и выстрелы палачей.
Впрочем, все мне тогда казалось правильным. "Если враг не сдается, его
уничтожают". Враги народа подлежали уничтожению. Иногда, правда, на
мгновение закрадывалось в детскую душу сомнение. Например, как мог оказаться
врагом народа отец моей подружки Розы, комбриг Сибиряков (так я и не узнал
его истинной еврейской фамилии), герой гражданской войны, награжденный
орденом Красного знамени.
Я уже писал, что почти вся партийно-административная верхушка
Могилева-Подольского сплошь состояла из евреев. Все они были расстреляны в
1937--1939 годах. Перед самой войной в горкоме партии и в прочих руководящих
органах евреев было уже несравнимо меньше, чем прежде. Поубавилось их
количество и среди высших командиров Красной армии.
Особое пограничное положение Могилева-Подольского дало мне возможность
и раньше, буквально чуть ли не накануне их уничтожения видеть Якира,
Гамарника и других с четырьмя и тремя ромбами на петлицах. Тогда же был
расстрелян и комкор Раудмиц, штаб корпуса которого находился в нашем городе.
В доме Раудмица я бывал, любил его, восторгался его орденами и ромбами.
Причастность Раудмица к врагам народа на секунду поколебала уверенность
детской души в правоте дела товарища Сталина, как и причастность к врагам
народа комбрига Сибирякова.
Но только на секунду. Вернее, на мгновенье.
Уже значительно позже я узнал, что Раудмиц -- не еврей. Узнал, когда я
уже осознал себя евреем, когда меня заинтересовала судьба моего народа, его
история, когда я высчитывал процент евреев - от лауреатов Нобелевской премии
до врагов народа. Высокий процент. Но если процент евреев был высоким в
Могилеве-Подольском, как и на всем Подолье, по независящим от них причинам,
если там они вынуждены были поселиться, спасаясь от уничтожения (увы, оно и
там настигло их...), то кто же заставил их быть в первых рядах партии
большевиков, на высоких постах администраторов и командиров Красной армии,
чтобы создать такой высокий процент евреев -- врагов народа? Были бы они
лучше друзьями своего народа, еврейского народа. Но к этому выводу я пришел
уже значительно позже.
Начало войны явилось для меня полной неожиданностью. Нет, не то, что
война началась. Еще в детском садике я знал, что будет война. Военные игры,
военные песни, военные кинофильмы. Мое поколение было воспитано в духе
милитаризма. К началу войны мы, мальчишки из старших классов, умели стрелять
из всех видов стрелкового оружия. Это было обычным, как и тяга ребят в
военные училища.
Бои на Китайско-Восточной железной дороге. Хасан. Испания. Халкин-Гол.
Финляндия. Героизм и победы. Культ самопожертвования во имя Родины. Мы
завидовали тем, кто уже воевал. Мы считали себя обделенными возможностью
подвига. Нам хотелось, чтобы война началась именно тогда, когда мы сможем
принять в ней участие. Мы знали, что это будет мгновенная победоносная
война, что Красная армия в течение нескольких дней раздавит любого
противника. "И на вражьей земле мы врага разобьем малой кровью, могучим
ударом".
Некоторые сомнения, правда, появились во время войны с Финляндией. Но
ведь там была непреодолимая линия Маннергейма, лютая зима, "кукушки" -
снайперы, сидевшие на деревьях. И то победили. И есть уже опыт. Так что нам
сейчас ничего не мешает "малой кровью, могучим ударом".
И вдруг... Красная армия не на вражьей земле, а стремительно теряет
свою землю. И в советском небе немецкие самолеты. И делают, что хотят. И
двойка "мессершмидтов" легко справляется с девяткой "ишачков".
Я ничего не мог понять.
Это было 15 мая 1941 года. Только что мы, ученики 8-10 классов
проводили в армию нашего любимого учителя истории. Мой друг Шулим - он был
на класс старше меня -- и я отстали от компании. Огромное красное солнце
опускалось на холмы за Днестром. Шулим сказал: "Это к войне". Я возразил
ему, напомнив о договоре с Германией. Шулим рассмеялся. Он говорил долго и
зло. О фашизме. Об антисемитизме в Германии. О "хрустальной ночи". О
беспринципности и попустительстве Советского Союза. Какие антифашистские
фильмы мы смотрели еще совсем недавно! "Карл Бруннер", "Профессор Мамлок",
"Болотные солдаты"... Где сейчас эти фильмы? Расплата будет страшной. "Не
знаю, -- сказал Шулим, -- мистика это, или какой-то объективный исторический
показатель, но кто идет против евреев, в конце концов кончает плохо".
Меня возмущали эти антисоветские речи. Даже в устах моего друга. Я
обратил внимание Шулима на непоследовательность его пророчеств. Мы
поспорили, погорячились и разругались.
Через месяц, 15 июня, гордясь своей правотой, я принес Шуле "Правду", в
которой было опубликовано заявление ТАСС о провокационных сообщениях и о
том, что отношения между СССР и Германией по-прежнему дружественные,
соответствующие букве и духу заключенного договора.
Шулим все еще был обижен на меня, не собирался мириться и, что совсем
противоречило его интеллигентности, сказал: "А этим заявлением можешь
подтереться".
Ровно через неделю началась война. В тот же день я обегал почти всех
мальчишек из двух 9-х классов - нашего и параллельного, объясняя, что мы,
16- 17-летние комсомольцы обязаны сформировать взвод добровольцев. Пошел я и
к своему другу Шуле, хотя он уже окончил школу, а по возрасту подлежал
призыву через несколько месяцев. Очень хотелось, чтобы Шулим был в нашем
взводе.
Сейчас, спустя 38 лет, я с удивлением вспоминаю этот разговор. Откуда у
18-летнего юноши такое пророческое ясновидение? Он говорил, что в
смертельной схватке сцепились два фашистских чудовища, что было бы счастьем,
если бы евреи могли следить за этой схваткой со стороны, что это не их
война, хотя, возможно, именно она принесет прозрение евреям, даже таким
глупым, как я, и поможет восстановить Исроэль.
Я считал абсурдом все, о чем говорил мой друг. И самым большим абсурдом
-- слова о еврействе и каком-то Исроэле.
Возможно, зная мое пристрастие к литературным образам, Шуля сказал: "А
Исроэль был всегда. Есть и сейчас. Просто, как спящая красавица, он сейчас в
хрустальном гробу. Не умер. Спит. Ждет, когда прекрасный принц разбудит его.
Увы, прекрасным принцем окажется эта ужасная война. Не наша война. Хотя
пробуждение Исроэля в какой-то мере делает ее нашей. Когда меня призовут, я
пойду на войну. Но добровольно? -- ни в коем случае". Разгневанный,
я ушел, хлопнув дверью.
Шулим Даин погиб в Сталинграде. Крепкий, коренастый Шуля с большой
лобастой головой ученого, со смугло-матовым лицом сефарда, с горящими
черными глазами пророка. Погиб в боях с немецко-фашистскими захватчиками.
Погиб, как и многие ребята из нашей школы. И из других школ
Могилева-Подольского.
Страшная статистика. В двух девятых классах нашей школы был 31 мальчик.
Из них 30 -- евреи. В живых остались 4. Все -- инвалиды Отечественной войны.
Евреи не воевали - любимая фраза антисемитов в черные послевоенные
годы. Евреи не воевали - и сегодня звучит в СССР на каждом шагу.
Я вспоминаю лица моих одноклассников, моих друзей, героически погибших
на фронте. Сюня Дац, Сема Криц, Абраша Мавергуз, Эля Немировский, Моня
Ройзман, Сюня Ройтберг, Бума Шейнман, Абраша Эпштейн... Увы, я мог бы
продолжить перечисление имен.
Незадолго до отъезда в Израиль мы с семьей поехали на мою могилу.
Звучит это странно, но иногда и такое случается. Осенью 1944 года в
Восточной Пруссии был подбит мой танк. Чудом мне удалось выскочить.
Однополчане захоронили месиво сгоревших в машине тел. Посчитав, что и я
погиб, на памятнике написали мое имя.
В поисках этой могилы мы поехали в город Нестеров, бывший немецкий
Эйдкунен. (Самые большие в мире поборники справедливости, на каждом шагу
кричащие об израильской агрессии, борцы за мир во всем мире, воюющие против
неосуществленных Израилем аннексий, переименовывая на русский лад
аннексированные немецкие города, по-видимому, не знают, что Иерихо,
Бейт-Лехем, Хеврон под этими самыми именами были городами еврейского
государства за несколько тысячелетий до появления и Германии, и России.)
Услышав мою фамилию, военком любезно предоставил списки воинов
Советской армии, захороненных в его районе. Мы с сыном стали просматривать
эти списки и на каждой странице встречали еврейские фамилии и имена.
В Калининграде, бывшем Кенигсберге, грандиозный памятник над братской
могилой воинов 5-й гвардейской армии. На плитах немало еврейских фамилий, а
возглавляет список гвардии майор Рабинович.
На братских могилах в Сталинграде и в Севастополе, в Новороссийске и на
Курской дуге - всюду высечены еврейские фамилии. А ведь не обязательно у
еврея должна быть еврейская фамилия.
В городе Орджоникидзе стоит памятник Герою Советского Союза старшему
лейтенанту Козлову. С Козловым я познакомился в сентябре 1942 года.
На Северном Кавказе, под станцией Прохладной шли упорные бои. Немцы
рвались к нефти, к Грозному и дальше - к Баку. У них было подавляющее
преимущество в технике, в вооружении. Немецкая авиация полностью
господствовала в воздухе. Но даже танковый кулак Клейста ничего не мог
сделать. Продвижение на каждый километр стоило фашистам колоссальных потерь.
Во время этих боев я и познакомился с добрым и симпатичным старшим
лейтенантом Козловым. Обычный русский парень. В голову бы мне не могла
прийти мысль, что он еврей. Но однажды, когда я захотел угостить его
колбасой, он деликатно отказался, объяснив, что не ест трефного, и спросил,
почему я не соблюдаю этот закон. Тогда-то я узнал, что старший лейтенант
Козлов -- горский еврей.
Скромный и тихий командир тридцатьчетверки (старший лейтенант -
всего-навсего командир машины, и это в 1942 году, когда лейтенант мог быть
командиром батальона!), он только в одном бою уничтожил 17 немецких танков.
В том бою и погиб старший лейтенант Козлов. Разумеется, никому из гостей
города Орджоникидзе не объясняют, что Герой Советского Союза Козлов - еврей
из Дагестана. Евреи ведь не воевали.
О том, что Козлов еврей, я узнал потому, что он не скрывал этого. А
ведь как часто скрывали! Почему? Было несколько причин, и я еще вернусь к
этому вопросу.
До сих пор я не знаю, был ли Толя Ицков, командир танка в моей роте,
евреем. Он прибыл в нашу бригаду перед зимним наступлением. Внешне -
типичный еврей, но в комсомольском билете он значился русским. Никогда мы с
ним не касались темы национальности. Я не просто сомневался, а не верил
тому, что он русский. Мне очень хотелось увидеть Ицкова в бане. Конечно, и
наличие крайней плоти не исключало принадлежности к евреям. Но уж
отсутствие! Толя избегал мыться со всеми. В зимнем наступлении 1945 года он
погиб. Не знаю, был ли он евреем.
Этот пример я привел для того, чтобы показать, как трудно статистикам и
социологам, изучающим этот проклятый еврейский вопрос, как трудно вычислить
истинный процент евреев, участников войны.
В Киеве в течение нескольких лет я стригся у старого еврея-парикмахера.
Нас сдружила любовь к симфонической музыке. Как-то мы разговорились с ним о
войне. Старый еврей извлек из бокового кармана фотографию военного летчика
со звездой Героя Советского Союза на груди. Оказалось, что это - его сын. Но
фамилия у него не отцовская, а русская, и значится он русским.
Когда мы познакомились, я неделикатно спросил его о причине
метаморфозы. История тривиальная. В начале войны его сбили. Он долго выходил
из окружения. Боялся и немцев и своих. Назвался русским. В этом качестве он
получил Героя Советского Союза.
- Знаете, - сказал он, - был в нашей эскадрилье еврейский парень, ас,
каких свет не знал. Я ему в подметки не годился, да и никто в нашей
эскадрилье. А командование нашей дивизии было дюже антисемитским. Так ему и
не дали Героя. Даже летчикам, которые никогда не говорили еврей - только
жид, было стыдно, что к нему так относились. Будь я евреем, ни при каких
условиях не получил бы Героя.
"Будь я евреем"... - он так и сказал. Неужели он, сын старого
еврея-парикмахера, в доме которого и сейчас зажигают субботние свечи,
действительно забыл, кто он?
У меня есть друг. Я еще надеюсь увидеть его гражданином Израиля. В
начале войны он попал в окружение. Воевал в партизанском отряде. Быть евреем
в партизанском отряде нелегко и небезопасно. Свои же могли убить. Изменил
ими, отчество и фамилию.
А после войны так и остался украинцем. Женился на еврейке. Все мы, его
друзья, знаем истинные имя и фамилию этого "украинца". Он еврей до мозга
костей. По убеждениям. Но там, в СССР, он до сих пор украинец.
Опасность быть евреем в окружении, в партизанском отряде, в своей части
-- одна из причин сокрытия своего еврейства.
Мой друг Владимир Цам, будучи тяжело раненным, несколько месяцев
находился в окружении беспомощный, почти неподвижный. Естественно, скрывал,
что он еврей. Но как только очутился в советском госпитале, снова
возвратился к своей национальности. Вероятно, потому что Владимир сразу, как
только позволили обстоятельства, стал евреем, он еще раньше меня приехал в
Израиль, а другой мой друг, продолжающий числиться украинцем, все еще
находится в Советском Союзе.
Не знаю, был ли Толя Ицков евреем. Но я знал многих других, скрывавших
свою национальность, ставших русскими, украинцами, молдаванами, армянами,
татарами, только бы никто в части не знал, что они евреи. Иногда это было
просто небезопасно.
Мой земляк Ароня, пожалуй,самый тихий, миролюбивый, даже пацифистски
настроенный мальчик, во время войны, не совершив никакого проступка, стал
командиром штрафной роты. И еще несколько моих знакомых назначались на самые
гиблые, самые опасные должности только потому, что они евреи. Орденами и
медалями даже за экстраординарные подвиги евреи награждались реже и хуже,
чем их товарищи другой национальности. (Четвертое место по количеству
награжденных орденами и медалями после русских, украинцев и белоруссов в
абсолютном исчислении и первое -- в процентном занимают евреи. А чему
равняется поправочный коэффициент на недонагражденных и скрывших свою
национальность?)
Простой пример. В СССР любому известно имя легендарного разведчика
Николая Кузнецова. Ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Он
действительно заслужил высокое звание за свои подвиги. Но почти никому не
известно имя Михаила Имаса, сына еврея-аптекаря из Кишинева. Даже люди
фантастической смелости, воевавшие рядом с Михаилом Имасом, рассказывали
мне, что более храброго человека они не только не встречали, но даже не
представляют себе. Свободно владея немецким, французским и румынским
языками, Михаил Имас "работал" под майора немецкой армии (Кузнецов -- под
старшего лейтенанта), проникал в немыслимые места немецкого тыла. Интересная
статистика: партизанский отряд Леонида Бернштейна (этот еврей недавно
приезжал в Израиль в составе советской делегации ветеранов войны), в котором
разведчиком воевал Михаил Имас, только в июне-июле 1944 года уничтожил
немецких эшелонов больше, чем все партизанские отряды Советского Союза
вместе за это же время. Львиная доля этой победы приходится на долю Михаила
Имаса. Он погиб уже в Чехословакии, так и не удостоившись высоких наград.
Кстати, .не удостоился высокого звания и его командир Бернштейн, верой и
правдой продолжавший служить своей стране.
Кроме небезопасности, ощущение ущербности, дискомфорта от
принадлежности к еврейской национальности - еще одна причина, заставлявшая
многих отказаться от своего еврейства.
Но была и другая реакция. Вызов. Подчеркнутое бесстрашие. Насмешка над
опасностью в таких ситуациях, в которых сникали даже очень сильные натуры.
Истерическая, граничащая с безумием готовность выполнить самое отчаянное
задание.
Да простят мне погибшие такое определение. Может быть, я интерполирую
свои ощущения на других, но трудно иначе объяснить поступки очень многих
известных мне евреев. Не сомневаюсь и их, увы, беззаветной преданности
партии Ленина - Сталина, и их сыновней преданности Родине.
До самого нашего отъезда в Израиль у матери моей жены хранились письма
ее брата - Абрама Розенберга письма с фронта, в том числе письмо, написанное
перед боем, в котором он погиб. Это было под Новороссийском. Тяжелейшее
время. Страшнейшие бои. Но какой оптимизм в каждом письме! Какая
беспредельная вера в победу!
Я любил романтичные "остроугольные" стихи Павла Когана. Его
'Бригантина" и до сегодня в Советском Союзе одно из популярнейших
стихотворений. Почти слепой юноша, преодолевая разумное сопротивление
военкомата, он все-таки попал на фронт. Но вполне опасной в то время
должности военного переведчика ему было мало. Штаб дивизии казался ему
глубоким тылом. Я почти уверен, что побудительной причиной его безрассудного
поступка, - Коган ушел на передовую командиром взвода разведки, - было так
xoрошо известное мне чувство, а вдруг кто-нибудь подумает что еврей - трус,
что еврей отсиживается в тылу. Понимаете ли вы, что такое командир взвода
разведки, слабо видящий даже в сильных очках? Павел Коган, еврейский юноша,
самобытный талантливый русский поэт, смелый до безрассудства офицер, погиб
под Новороссийском.
"Евреи прячутся в Ташкенте". Протест против подлой антисемитской фразы,
звучавшей почти так же часто, как и "смерть немецким оккупантам", был
подводной частью айсберга, надводной частью которого была отчаянная
смелость, вызывающий недоумение героизм.
На каждом фронте была танковая бригада прорыва. Функция такого
подразделения - в начале наступления проделать брешь в обороне противника,
увы, ценой собственного уничтожения. В эту брешь устремлялись подвижные
соединения. А бригада, от которой оставались только тыловые подразделения,
формировалась, готовясь к новой мясорубке.
На 3-м Белорусском фронте бригадой прорыва была 2-я отдельная
гвардейская танковая бригада. В этой прославленной части мне чудом
посчастливилось пережить четыре наступления. Уже после второго - я
заслуженно получил кличку "Счастливчик". Только в пятом наступлении, да и то
- на девятый день, меня основательно достало. Так основательно, что я выбыл
не только из бригады, но даже из списков когда-нибудь годных к военной
службе.
За время пребывания в бригаде в боевых экипажах я знал троих явных
евреев. Были вызывавшие мои подозрения. О Толе Ицкове я уже писал. Я почти
не знал людей мотострелкового батальона, кроме моего десанта. Не знал
артиллеристов. Одно время. командиром бригады был гвардии полковник
Духовный, еврей, не скрывающий своей национальности. Несколько евреев было в
штабе бригады и в роте технического обеспечения. Все они, конечно,
подвергались опасности не меньше, скажем, чем обычный командир стрелковой
роты. Но с точки зрения воюющего в танке они были тыловиками. Поэтому я
написал, что знал только трех явных евреев.
Командир роты гвардии старший лейтенант Абрам Коган был для меня
образцом во всех отношениях. Умный, интеллигентный, расчетливо смелый, он
заслуженно считался лучшим офицером бригады. Абрам Коган погиб осенью 1944
года.
Всеобщий любимец бригады -- механик-водитель гвардии старшина Вайншток.
Однажды по приказу очень высокопоставленного идиота мы чуть ли не целый день
проторчали на исходной позиции под бешеным огнем немцев. Нервы уже на
пределе. И вдруг на башню своего танка взобрался старшина Вайншток и стал
отстукивать такую чечетку, что мы ахнули. И вообще, какое значение имеют все
эти взрывы снарядов, и фонтаны грязи вперемежку с взлетающими в воздух
дсревьями, и подлое фырчание осколков, если красивый смуглый парень в этом
аду может так лихо отплясывать чечетку. Стоп! Это память прервала мой
рассказ.
Был в нашем батальоне славный юноша с тонким интеллигентным лицом -
гвардии младший лейтенант Габриель Урманов. Родом из Узбекистана. Узбек, так
мы считали. Но откуда у узбека имя Габриель? Уже значительно позже я узнал о
существовании бухарских евреев. А познакомился с ними только в Израиле. Не
знаю, успел ли Габриель Урманов услышать переданное комбригом по радио
поздравление по поводу награждения его орденом Ленина. Именно в этот момент
болванка зажгла танк Урманова. Как и в случае с Ицковым, я ничего
определенного не могу сказать о национальности этого храброго
офицера-танкиста.
Поздней осенью 1944 года ко мне во взвод командиром танка прибыл
лейтенант Сегал. Вероятно, ему было бы значительно легче, если бы его
командиром был злейший антисемит. И это при том, что я делал скидку на
старость Сеглла. Ему было 32 года. Танкистом он стал недавно, окончив курсы
усовершенствования командного состава. До этого он служил в войсках НКВД.
Все меня раздражало в лейтенанте Сегале - и мешковатый комбинезон, и
чрезмерно широкие голенища кирзовых сапог, и втягивание головы при каждом
разрыве снаряда, а главное - боязнь ехать на крыле танка, как это принято на
марше у каждого командира. Меня не устраивало, что Сегал был не более
труслив, чем большинство офицеров батальона. Нет! Почему он не так же
бесстрашен, не так же ярок, не так же блестящ, как Коган и Вайншток? Почему
он, по меньшей мере, не так же храбр, как комбриг Духовный, или начальник
первого отдела штаба гвардии майор Клейман? Не знаю, уцелел ли гвардии
лейтенант Сегал. Но, да простит он мне мою глупость, умноженную на комплекс
еврейства.
Я написал, что, возможно, интерполирую на других свои чувства, говоря о
мотивах бессмысленной бравады, демонстрируемого бесстрашия и тому подобного.
Но, кажется, у меня есть основания для обобщения.
Недавно я с удовольствием прочитал честную и талантливую книгу Ларского
"Записки ротного придурка". Сквозь добрый юмор, сквозь еврейскую иронию,
которыми Ларский пытается приглушить рвущиеся из него чувства, явно
проступают все те же побудительные причины видимого бесстрашия - кроме всего
прочего, доказать, что евреи не отсиживались в Ташкенте.
Ну и что, удавалось доказать? Даже в нашей бригаде, где было очевидным
участие евреев в самом лучшем, в самом активном качестве, можно было
наткнуться на типичное для всей страны абсурдное осуждение евреев.
Однажды, крепко выпив, мой комбат гвардии майор Дорош, человек хороший,
с некоторым налетом интеллигентности, в порыве благорасположения ко мне
сказал: "Знаешь, Ион, ты парень очень хороший, совсем не похож на еврея".
Потом, протрезвев и видя мою реакцию на этот "комплимент", он долго
оправдывался, приводя обычный аргумент антисемитов: "Да у меня знаешь
сколько друзей евреев!" Да, я знаю. У Пуришкевича тоже были друзья евреи.
На легкое проявление антисемитизма моего командира я отреагировал
сугубо официальным отношением к нему. Этого было достаточно. Но сколько
трагедий случалось, когда грязный сапог антисемита, надеясь на
безнаказанность, топтал душу еврея!
В институте я учился в одной группе с Захаром Коганом. На войне он был
танкистом. Однажды в офицерском училище (это происходило в Киеве) по приказу
старшины роты он переносил кровати из одного помещения в другое. Случайно
(а, может быть, и не случайно) напарником его оказался курсант-еврей. Парень
устал и присел отдохнуть. Захар, человек недюжинной силы, взвалил на себя
кровать и понес ее без помощи товарища. Это заметил старшина роты. "Жиды не
могут не сачковать. Всегда они ищут выгоду". Реакция Когана
была мгновенной. Происходило это зимой. Двойные окна на лестничной
площадке 3-го этажа были закрыты. Захар кроватью прижал старшину к окну,
продавил стекла и раму и выбросил старшину вниз, во двор. Мешок с костями
увезли в госпиталь. Когану повезло. Заместителем начальника училища был
еврей. Выслушав объяснение курсанта, он дал ему десять суток строгой
гауптвахты, чем спас от военного трибунала.
{Мой друг Захар Коган скоропостижно скончался в Израиле 13 июня 1983
года -- бет бетамуз (благословенна память его)}.
Генрих Блитштейн, мой старинный киевский друг, а сейчас - сосед по
Рамат-Гану, во время войны в Брянском лесу застрелил подполковника, своего
непосредственного начальника за "жидовская морда". Генриху тоже повезло. Его
только разжаловали. И уже с нижней ступеньки он начал восхождение по
лестнице званий, пока добрался до майора.
Интересную историю об одном из моих оставшихся в живых одноклассников я
случайно узнал в Киеве от двух больших партизанских командиров, воевавших в
соединении Ковпака. Даже будучи моими благодарными пациентами, они не
скрывали своей неприязни к евреям. Я, как они говорили, исключение,
вероятно, только потому, что оперировал обоих. А еще Миша. Его они просто
боялись, следовательно, очень уважали. Узнав, что Миша - мой одноклассник,
они охотно рассказали о нем такое, чего сам он мне не рассказывал.
Миша, юноша с ярко выраженной еврейской внешностью, попал в лапы к
немцам у Буга. В Печорском лагере вместе с другими евреями Мишу расстреляли
в противотанковом рву. Ночью он очнулся под грудой тел. Мучимый болью и
жаждой, с простреленной грудью и перебитой пулей рукой, он соорудил из
трупов лестницу и выбрался из рва. Где-то отлеживался. Чем-то питался.
Медленно пробирался ка восток. В конце концов уже осенью на Сумщине попал в
партизанский отряд. Попросился в разведку, заявив, что свободно владеет
немецким языком. (Родным языком Миши был идиш. На идише говорили в их доме.
Кроме того, он окончил 7 классов еврейской школы.)
Однажды его отделение взяло двух "языков". Несколько дней добирались до
меняющего дислокацию отряда. Уже в нескольких шагах от штаба Миша не
выдержал и задушил (не застрелил, а задушил!) обоих немцев. В штабе он
объяснил, что долго боролся с собой, что понимал, как нужен "язык", хотя бы
один, но ничего не смог поделать, не смог пересилить себя, не мог долго
видеть живых немцев в военной форме. После того, как подобное повторилось,
Мише запретили конвоировать пленных. Запретить ему брать "языка" справедливо
посчитали бессмысленным, так как никто в разведке не делал этого лучше Миши.
Я уже говорил, что у него была ярко выраженная еврейская внешность. К тому
же он ужасно картавил. Как-то один из новичков партизанского отряда позволил
себе посмеяться над этими качествами и вообще -- над жидами. С того дня,
когда Миша выполз из противотанкового рва, он не смеялся. И не терпел шуток
на определенные темы. На свое несчастье новичок не знал этого. Автоматная
очередь прекратила его антисемитские шутки. К этому времени Миша был
награжден орденом Красной звезды. Его лишили награды.
Спустя некоторое время Миша убил еще одного антисемита. С тех пор
разговор об "абхашах и сахах" немедленно прекращался, если знали, что
где-нибудь поблизости этот сумасшедший жид. Его уважали за безумную
храбрость, за жестокость к немцам. Но боялись.
И не любили. Не только рядовые партизаны, но и командиры. И когда до
штаба дошли слухи, что земляки застреленного Мишей партизана собираются
убить его, командование не предприняло никаких мер. В разведку они ушли
вчетвером - Миша и три земляка убитого им партизана. Через два дня он
вернулся раненный ножом в спину. Привел "языка". О товарищах по разведке в
штабе сухо доложил: "Убиты". Кем и при каких обстоятельствах, осталось
невыясненным. (На мой вопрос, когда были убиты разведчики - до или после
взятия "языка", Миша сухо ответил: "Не помню". И не захотел продолжать
разговор на эту тему. Но если бы разведчики были убиты после, "язык" мог
быть свидетелем происшедшего. Следовательно, Миша в одиночку, раненный ножом
в спину, взял "языка"!)
После этого партизаны уже не предпринимали попыток расправиться с
Мишей.
- Да, это парень! Это вам не наши покорненькие жидочки. Только в
Израиле еще есть такие евреи.
Разговор происходил вскоре после Шестидневной войны. Миша для них был
исключением. Евреи ведь не воевали. Мои возражения они даже не хотели
слушать. Вообще национальный вопрос был ими продуман окончательно и
бесповоротно. Украина должна быть самостийной. Москалей - к чертовой матери
в Россию, а всех жидов без исключения - в Израиль.
- Но ведь евреи в Израиле не делают этого с арабами, -- возразил я.
- Ну и говнюки, что не делают.
Я несколько отвлекся от темы. Но именно этот разговор последовал за
фразой "это вам не наши покорненькие жидочки".
Еще раз пришлось мне услышать нечто подобное. Мой добрый знакомый
еврей, Герой Советского Союза, в прошлом военный летчик, давно уже на пенсии
по инвалидности. Работает на маленькой административной должности, директор
кинотеатра. Его фронтовой товарищ дослужился до генерал-лейтенанта авиации и
занимает очень высокую командную должность в том же городе. Обычный
украинец-служака, такой себе нормальный антисемит. Но со своим фронтовым
товарищем-евреем по-прежнему дружит. Дружат семьями, часто бывая друг у
друга.
После возвращения из Египта, где он был советским военным советником,
генерал собрал в своем доме друзей. Пришел, естественно, и Герой-еврей.
Генерал последними словами поносил арабов. Говорил он о них с такой
лютой ненавистью, словно только что вернулся с войны против арабов, а не
служил у них военным советником. И тут же с удивительной теплотой и
симпатией заговорил об израильских летчиках. Тем более удивительной, что
никогда не скрывал своих антисемитских настроений. Он захлебывался, не
находя нужных эпитетов, и заключил:
- Да что там говорить, это вам не бердичевские евреи!
И тут мой знакомый сказал:
- Кстати, Алеша, я - бердичевский еврей.
Генерал и гости,. знавшие его по войне, с недоумением посмотрели на
своего товарища и вспомнили, что он действительно еврей, и вспомнили, за что
ему дали Героя, и вспомнили, что не было в соединении равного ему летчика. И
хозяин дома смущенно произнес:
- Фу ты, ... твою мать, а ведь я вправду забыл об этом!
Да, забыли об этом. Потому что не хотят знать этого. И поэтому
скрывают, тщательно скрывают это.
Во время войны я наивно был уверен, что антисемитизм гнездится только в
низах, что начальство борется с ним, не говоря уже о моей родной
коммунистической партии, пролетарский интернационализм которой - прямая
антитеза антисемитизма. Но эта иллюзия вскоре развеялась, как и другие
иллюзии о коммунизме, на которых я был вскормлен
Уже упоминалось о Михаиле Имасе, разведчике, совершавшем невозможное. В
Киеве, в государственном издательстве политической литературы готовилась к
печати книга о партизанском отряде, в котором воевал Михаил Имас. Автор
неосторожно упомянул, что Имас -- еврей. Это место вымарали, а автору
сделали соответствующее внушение. Можно было написать, что в отряде были
поляки, словаки, что информацию отряд получал даже у немцев. Но написать о
героических действиях еврея? Табу!
Конечно, возразят мне, это произошло в Киеве, в признанном центре
антисемитизма, в конце-концов, это мог быть антисемитизм частного лица, а не
Государственного издательства. Так может возразить только не ведающий, что
такое издательское дело в СССР. И специально для него -- другой пример.
Имя Героя Советского Союза Цезаря Куликова, бесстрашного командира
батальона морской пехоты, родоначальника командос в Красной армии,
удивительного человека, основавшего, легендарную Малую землю под
Новороссийском, очень популярно в СССР. О нем написана книга 'Товарищ
майор". Поскольку книга - биография человека, автор, естественно, упомянул и
о родителях героя, евреях.
(Сейчас, в 2005 году, я уже могу назвать фамилию автора, моего друга
Петра Межерицкого).
В издательстве политической литературы, нет, не в Киеве - в Москве,
автору указали на неудобоваримость и неуместность этого слова - еврей. Автор
был вынужден покориться. Но все-таки он надеялся на то, что кто-нибудь из
читателей поймет две следующих фразы: "Уважение к людям, в поте лица
добывающим хлеб свой,. было первой истиной, которую предлагалось усвоить
детям. Да иначе и не мог воспитывать их глава семьи Лев Моисеевич Куников: с
шести лет он остался сиротой и всего в жизни добился трудом, вопреки своему
сиротству и законам Российской империи" и "Мать, Татьяна Абрамовна, была
человеком эмоциональным..." Вот и все. И автор, уязвленный тем, что вынужден
непонятно почему скрывать правду, надеялся, что эти две фразы прольют свет
на непроизносимую национальность героя его книги.
Впрочем, почему непроизносимую? Во всех военкоматах Советского Союза
висят плакаты с фотографиями выдающихся Героев Советского Союза, участников
Отечественной войны. Под каждой фотографией краткая биография, содержащая
национальность Героя. Есть белорусы и таджики, абхазцы и башкиры. Есть на
плакате и фотография Цезаря Львовича Куникова. И подпись - русский. Но ведь
это подлая фальсификация, цель которой ясна. Фальсификация не частного лица,
нет.
С женой и сыном приехали мы в Новороссийск. В большом экскурсионном
автобусе поехали осматривать город. Симпатичная девушка-гид со знанием
рассказывала о достопримечательностях. А достопримечательности там какие?
Все связано с войной. С почтением говорила она о Куниковском районе, о
Куниковке, о Куникове, создателе Малой земли. Я задал ей невинный вопрос:
-- Кто он по национальности?
Бедная девушка, как она смутилась!
- Мама у него, кажется, была гречанка...
- Вы ошибаетесь. Мама у него была еврейка, - громко, чтобы могли
услышать и в конце автобуса, сказал я, - а зато папа тоже был евреем.
Жена испуганно толкала меня локтем в бок. На могиле Цезаря Львовича я
завелся. На памятнике фотография - Куников в морской фуражке с "крабом", с
орденом "Отечественной войны" на груди. Ложь! При жизни у Цезаря Львовича не
было никаких наград.
Я имел честь знать этого удивительного человека. Он читал мне,
семнадцатилетнему командиру, свои стихи. Никогда на нем не было ничего
парадного. В пилотке или в шапке, в гимнастерке или в ватнике он всегда
выглядел элегантным.
Возле могилы Куникова собралось несколько сот экскурсантов. Рассказывал
о майоре уже другой экскурсовод. И ему я задал все тот же проклятый вопрос о
национальности. И здесь в ответ последовала заведомая ложь. Тогда я
рассказал о Куникове правду.
Надо отметить, что люди слушали внимательно.
Жена ругала меня. И не без оснований.
В КГБ, уже в Киеве, меня отчитали за сионистское выступление, на что я
с невинным непониманием ответил:
- Будь Куников адыгейцем, вы бы обвинили меня в том, что я, не дай Бог,
хочу отделить Адыгейскую национальную область от великого Советского Союза?
Адыгейца можно назвать адыгейцем, но еврея евреем - только в том
случае, если он сукин сын. Официально этого не говорят. Это делают.
Однажды поздно вечером мне позвонил крупнеший советский ортопед:
- Вы читали сегодня "Комсомольскую правду"?
- Я "Комсомольскую правду" не читаю.
Услышав мой ответ, сын тут же принес газету и сокрушенно прошептал:
- Забыл тебе показать.
Между тем, член- корр. продолжал:
- Вы знали Доватора?
- Его знала вся страна.
- Нет, лично вы были с ним знакомы?
- Нет.
- Вот послушайте, что тут написано: 'Тот, кто видел генерала Доватора в
седле, мог подумать, что он донской или кубанский казак".
- Я знаю, что он не казак.
- Слушайте дальше: "А между тем, он был сын белорусского батрака".
Я рассмеялся. На том конце провода продолжали:
- Я этого сына белорусского батрака видел без штанов. Генерал Доватор
был моим пациентом.
- Федор Родионович, я знаю и знал, что генерал Доватор был евреем. Для
этого вы позвонили мне в половине одиннадцатого ночи?
- Нет, просто мне интересно, зачем это делают?
- Сколько человек знает, что Доватор еврей? Пусть десять тысяч. А
сколько миллионов читают "Koмсомольскую правду"?
Оба мы были уверены, что наш разговор записывается на пленку в КГБ.
При встрече, спустя несколько дней, член-корр. продолжал возмущаться
тем, что еврея Доватора назвали белорусом. Он действительно героический
генерал. Москва действительно обязана ему тем, что он защищал ее в самые
страшные дни, помнит его, погибшего под Москвой, но неужели так обеднели
славяне, что должны пополнять свою славу за счет евреев?
Не знаю, обеднели ли славяне, но евреи не воевали. Эту версию надо
прочно внедрить в сознание советских людей.
В 1973 году я был на научной конференции в Белгороде. В один из
свободных дней нас повезли на экскурсию в музей битвы на Курской дуге. С
экскурсоводом нам явно повезло. Отставной полковник, человек знающий, умный,
отличный лектор. По пути к музею он интересно рассказывал о боях, на
местности показывал диспозицию частей и соединений, оперировал такими
подробностями, которые я слышал впервые, хотя всегда интересовался историей
второй мировой войны. Несколько раз он называл фамилию героического летчика,
только в одном бою уничтожившего девять немецких самолетов - Горов