Уильям Сомерсет Моэм. Поэт
------------------------------------------------------------------------------------------
Рассказ.
Впервые (под названием "Великий человек") опубликован в ноябре 1925
года в журнале "Интернэшнл мэгазин"
Перевод с английского Н. Галь, 1985 г.
OCR & spellcheck by GreyAngel (greyangel_galaxy@mail.ru),
20.11.2004
------------------------------------------------------------------------------------------
Меня мало интересуют знаменитости, и я всегда терпеть не мог страсть,
которой одержимы столь многие -- непременно жать руки великим мира сего.
Когда мне предлагают познакомиться с кем-то, кого возвышают над простыми
смертными чины или заслуги, я стараюсь, подыскав благовидный предлог,
уклониться от этой чести; и когда мой друг Диего Торре хотел представить
меня Санта Анье, я отказался. Но на сей раз объяснил свой отказ
чистосердечно: Санта Анья не только великий поэт, он еще и фигура
романтическая, и занятно было бы увидеть на склоне его дней человека, чьи
приключения стали (по крайней мере, в Испании) легендой; но я знал, что он
стар и болен, -- надо полагать, его только утомит появление постороннего, и
притом иностранца. Калисто де Санта Анья был последним отпрыском Великой
Школы; в мире, где байронизм не в почете, он жил по Байрону и описал свою
бурную жизнь в стихах, принесших ему славу, какой не ведал ни один его
современник. Не могу судить о его творениях, потому что прочитал их впервые
в двадцать три года и тогда пришел от них в восторг; полные страсти, дерзкой
отваги, буйства красок и жизненных сил, они вскружили мне голову -- и по сей
день эти звучные строки и покоряющие ритмы неотделимы для меня от чарующих
воспоминаний юности, и сердце мое начинает биться чаще всякий раз, как я их
перечитываю. Я склонен думать, что в странах, где говорят по-испански,
Калисто де Санта Анью чтят по заслугам. В ту давнюю пору вся молодежь
повторяла его стихи, и мои друзья без конца рассказывали мне о его
неукротимом нраве, о его пылких речах (ибо он был не только поэт, но и
политик), о его язвительном остроумии и любовных похождениях. Он был
мятежник, безрассудно смел, и подчас бросал вызов законам; но прежде всего
он был любовник. Все мы знали о его страсти к такой-то великой актрисе или к
некоей божественной певице, -- мы ведь зачитывались пламенными сонетами, в
которых он живописал свою любовь, свои страдания, свой гнев, мы твердили их
наизусть! -- и нам было известно, что испанская принцесса, надменнейшая
наследница Бурбонов, уступила его мольбам, а когда он ее разлюбил,
постриглась в монахини. Ведь когда какому-нибудь из Филиппов, ее царственных
предков надоедала любовница, она уходила в монастырь, ибо не пристало
возлюбленной короля принять потом любовь другого, а разве Калисто де Санта
Анья не выше всех земных королей? И мы воздавали хвалы романтическому
поступку принцессы -- это делает ей честь и лестно для нашего поэта.
Но все это было много лет назад, и дон Калисто, презрев мир, который
больше ничего не мог ему предложить, уже четверть века жил отшельником в
своем родном городе Эсихе. Я собрался побывать там (я как раз приехал недели
на две в Севилью) не ради Санта Аньи, просто это прелестный андалусский
городок, милый мне и со многим для меня связанный, и, узнав о моем
намерении, Диего Торре предложил представить меня поэту. По-видимому, дон
Калисто изредка позволял писателям младшего поколения навещать его и порой в
беседах с ними проявлял тот же пыл, что зажигал слушателей в славные дни его
расцвета.
-- А какой он теперь с виду? -- спросил я.
-- Великолепен.
-- Есть у вас его фотография?
-- Если б была! С тридцати пяти лет он не позволяет себя снимать. По
его словам, он хочет, чтобы потомки знали его только молодым.
Признаться, этот намек на тщеславие меня растрогал. Я знал, в молодости
Санта Анья был красавцем, и сонет, написанный им, когда он понял, что
молодость миновала, берет за сердце: чувствуется, с какой болью, с какой
горькой насмешкой следил поэт за увяданием своей редкой красоты, которая
прежде так всех восхищала.
Однако я отклонил предложение друга; мне довольно было вновь перечитать
хорошо знакомые стихи, вообще же я предпочитал свободно бродить по тихим
солнечным улицам Эсихи. И потому несколько даже испугался, получив вечером в
день приезда собственноручную записку великого человека. Из письма Диего
Торре он узнал о моем приезде, писал Сайта Анья, и ему будет очень приятно,
если назавтра в одиннадцать часов утра я его навещу. Теперь мне ничего
другого не оставалось -- в назначенный час надо было к нему явиться.
Гостиница моя была на главной площади, в это весеннее утро очень
оживленной, но стоило свернуть за угол -- и казалось, я иду по городу,
покинутому жителями. Улицы, эти извилистые белые улочки, были пустынны,
разве что изредка степенно пройдет женщина вся в черном, возвращаясь с
богослужения. Эсиха -- город церквей, куда ни пойдешь, то и дело перед
глазами изъеденные временем стены или башня, на которой свили гнездо аисты.
В одном месте я приостановился, глядя на проходящую мимо вереницу осликов.
На них были выцветшие красные чепраки, и уж не знаю, что за груз несли они в
свисающих по бокам корзинах. А когда-то Эсиха была городом не из последних,
и на многих воротах перед белыми домами красовались внушительные гербы, ведь
в этот отдаленный уголок стремились богачи Нового Света, и здесь на склоне
лет селились авантюристы, которые нажили себе состояния в Северной и в Южной
Америке. В одном из таких домов жил и дон Калисто, и, когда я позвонил у
решетчатой калитки, мне приятна была мысль, что жилище его так ему подходит.
В тяжелых воротах было какое-то обветшалое величие, и оно гармонировало с
моим представлением о прославленном поэте. Я слышал, как отдавался в доме
звонок, но никто не отворил мне, и я позвонил еще раз, и еще. Наконец к
калитке подошла усатая старуха.
-- Что вам? -- спросила она.
Ее черные глаза были еще красивы, но лицо угрюмое, и я подумал, что это
она, должно быть, заботится о старом поэте. Я подал ей свою визитную
карточку.
-- Ваш хозяин меня ждет.
Она отворила железную калитку и впустила меня. Попросила подождать и
ушла по лестнице в дом. После раскаленной солнцем улицы патио радовал
прохладой. Он был благородных пропорций, и можно было подумать, что построен
он каким-нибудь последователем конкистадоров; но краска потускнела, плитка
под ногами разбита, кое-где отвалились большие куски штукатурки. Всюду следы
бедности, но отнюдь не убожество. Я знал, что дон Калисто беден. Бывали
времена, когда деньги доставались ему легко, но он относился к ним
пренебрежительно и тратил щедрой рукой. И явно живет теперь в нужде, но
замечать ее ниже его достоинства. Посреди патио стоял стол, по сторонам его
качалки, на столе -- газеты двухнедельной давности. Знать бы, каким грезам
предается старик, сидя здесь теплыми летними вечерами и покуривая сигарету,
подумал я. По стенам под аркадой развешаны были потемневшие, дурно
написанные испанские полотна, кое-где стояли старинные пыльные bargue